<< Главная страница

Владимир Гиляровский. Стенька Разин



В келье Никона. Пролог.
- Благослови, отец святой, Мне постоять за волю, И с твердой вынести душой, Что суждено на долю. Тебе я каюсь: кровь пролью Широкими реками, Народа недругов побью, Расправлюсь я с царями. Кто угнетал народ - я всех До сатаны отправлю. Отец святой, деяний тез Во грех себе не ставлю. - Ведь я иду не на разбой, Не на беду народу, Иду в открытый, честный бой За правду и свободу. Терпел народ ряды веков От тиунов татарских, И от царей и от дьяков, От самодурств боярских. Терпел и терпит. За него Своей я грудью встану, Благословенья твоего Прошу и не отстану, Пока не дашь. Или скажи, Что слово мое лживо, Что я неправ, мне докажи, Тогда свершится диво: Надев монашеский клобук, С тобой пойду молиться, Вериги дам для этих рук, Что знают только биться. Ну, что? Неправду я сказал? Народ наш сыт? доволен? Его никто не угнетал? Ну, что? Он счастлив? Волен?..
Привстал седой монах,
Его глаза блестели
И на трепещущих руках
Вериги загремели: - Не след бы мне. Не тот мой сан... И ложь мне не годится... Что мне сказать?..
...Ты прав, Степан, Иди за волю биться.


Дон и Волга. I.
Всколыхнулась Волга-Матка, Взволновался Тихий Дон, Голытьба по степи вольной Поползла со всех сторон. Собрался народ голодный В беспокойный, грозный стан - Во главе его поднялся Стенька-Разин - атаман. - Нет ни бедных, ни богатых Предо мною все равны! Кто бездомный, кто голодный С дальней, с ближней стороны - Все за мной. Ватагой вольной Собирайтесь, молодцы - К нам подходят на подмогу Запорожцы-удальцы. Повалили.
Вот и Волги Зажелтели берега, Засверкали парусами Стеньки Разина струга. Вниз по матушке по Волге Шел богатый караван. - Навались! Сарынь на кичку! Гаркнул Разин атаман. Завладели караваном, Подуванили товар И с богатою добычей Миновали Красный Яр. На Яик, оттуда в море И к персидским берегам, Понаграбили довольно, Погуляли лихо там. Кораблей персидских уйма Было пущено ко дну, Взял в добычу Стенька Разин Раскрасавицу княжну... Взял Царицын, взял Камышин, Разом Астрахань сдалась - Голытьба потоком бурным К атаману полилась. - Ой, не надо мне награды, Быть царем я не хочу, Воеводам да боярам Только долг я заплачу. Я народу дам свободу, Я неправду изведу И опять в свою станицу Казаком простым уйду. И росла, росла ватага, Землю кровью залила, Только счастье изменило - Доля горькая пришла. Под Симбирском на Степана Хлынул войска свежий вал - Голытьба была разбита, Стенька на Дон убежал. В Кагальник степной добрался Побежденный атаман... Порастрепана ватага, Поредел казачий стан. Мужики поразбежались, Голи - некуда уйти... Заборонены войсками Все дороженьки-пути. Только Разин неизменен Все твердит еще свое: - Утвержу народу волю, Дам свободное житье... Нет ни бедных, ни богатых - Голытьба, вали за мной... Да не слушает ватага Грозный оклик призывной. А в ответ зловещий шопот: - За тобой нам не рука. Предала своя ватага
Атамана-казака.


К Москве. II.
Гудит Москва. Народ толпами К заставе хлынул, как волна, Вооруженными стрельцами Вся улица запружена. А за заставой зеленеют С цветами яркими луга, Колеблясь, волны ржи желтеют, Реки темнеют берега, Дорога серой полосою Играет змейкой между нив, Окружена живой толпою Высоких, придорожных ив, А по дороге пыль клубится И что-то движется вдали: Казак припал к коню и мчится, Конь чуть касается земли. - Везем! Встречайте честь гостя, Готовьте два столба ему, Земли местишко на погосте Да попросторнее тюрьму. Везем! И вот уж у заставы Усталых всадников отряд, - Они в пыли, их пики ржавы, Пищали за спиной висят. Везут телегу. Палачами Окружена телега та, А в ней, прикованы цепями, Сидят два молодца. Уста У них сомкнуты, грустны лица, В глазах то злоба, то туман... Не так в тебя, Москва-столица, Мечтал явиться атаман Низовой вольницы. Со славой, С победой думал он войти, Не к плахе грозной и кровавой Мечтал он голову нести. Не зная неудач и страха, Не охладивши сердца жар, Мечтал он сам вести на плаху Царей московских да бояр. Мечтал:
- Я дам народу волю, И прекращу я горя стон, Свою я не сменяю долю, Пойду, казак, на Тихий Дон. Не надо мне Москву-столицу, Не для того народ я вел - Пятиизбянскую станицу Я не сменяю на престол.
Мечтал - а сделалось другое, Как вора Разина везут, И перед ним встает былое, Картины прошлого бегут: Вот берега родного Дона, Вот брат замученный, жена... Вот Русь, народ... Мольбы и стона Полна несчастная страна. Монах угрюмый и высокий, Блестит его орлиный взор, Вот Волги-матушки широкой И моря-Каспия простор. Его ватага удалая, Поволжья бурная гроза, И персиянка молодая. Она пред ним. Ее глаза Полны слезой, полны любовью, Полны восторженной мечты. Вот - руки, облитые кровью, И нет на свете красоты. А там все виселицы, битвы, Пожаров беспощадных чад, Потоки крови, в час молитвы, В бою... Вот висельников ряд! На Волге, на степных курганах, В испепеленных городах, В расшитых золотом кафтанах, В цветных боярских сапогах. Под Астраханью бой жестокий, Враг убежал, разбитый в прах... А вот он ночью, одинокий, В тюрьме, закованный в цепях. И надо всем Степан смеется, И казнь, и пытки - ничего. Одним лишь сердце больно бьется: Свои же выдали его!


Ночь перед казнью. III.
Недалеко от Болота, Там, в Малютином дому Уготовали Степану На Москве-реке тюрьму. После дыбы, после пытки Весь в крови от свежих ран Думу думает уныло Темной ночью атаман. Он на пытке не ответил Ни дьяку, ни палачу: - С этой поганью наемной Говорить я не хочу. Ныли раны. Кровь струилась Из надорванной руки. Вдруг... шаги. За дверью шопот... Гулко скрипнули замки. С фонарем в руке неслышно - Видит - женщина вошла. - Одевайся, Тимофеич, Я одежу принесла... За стеной готовы кони. Стража спит, уйти легко, Торопись, Степан, скорее, - Завтра будешь далеко. - Кто ты? Кто? Скажи, не знаю, Чьи мне слышатся слова? - Я боярыня Федосья, Глеб Морозова вдова. - Как же ты пришла, скажи мне, И зачем сюда пришла? - А затем: в твоем порыве Я ответ себе нашла. Как и ты, душой и сердцем За народ родной стою И за праведную веру Полагаю жизнь свою. Уходи, Степан, спасайся, Не забудь, что снова ждет Удалого атамана Обездоленный народ. - Эх, народ! Брось эту думу. Аль в народ не верил я? Глянь окрасила солому За него здесь кровь моя. Верил я в него когда-то Да разверился теперь... На словах одно - на деле Раб душой и сердцем зверь. За него попал сюда я И в тюрьму и на правеж, Только там меня любили, Где я вел их на грабеж. Только любо жечь да грабить, Безоружных убивать, Да при первой неудаче Атаманов продавать. - Торопись, Степан, к рассвету Скоро близятся часы... - Не пойду. Иди отсюда, Пожалей своей красы. Мне - конец! В народ не верю, Жизнь давно не дорога, Коль меня свои считают Не за друга - за врага... Уходи. А завтра утром На Болото приходи, Перед плахой на помосте На меня ты погляди.


Казнь. IV.
Утро ясно встает над Москвою, Солнце ярко кресты золотит, А народ еще с ночи толпою К Красной площади, к казни спешит. Чу везут! Взволновалась столица, Вся толпа колыхнулась волной, Зачернелась над ней колесница С перекладиной, с цепью стальной. Атаман и разбойник мятежный Гордо встал у столба впереди, Он в рубахе одет белоснежной, Крест горит на широкой груди. Рядом с ним, и угрюм, и взволнован, Не высок, но плечист и сутул, На цепи, на железной прикован Фрол идет, удалой есаул, Брат любимый, рука атамана, Всей душой был он предан ему И, узнав, что забрали Степана, Сам, охотой, явился в тюрьму. А на черном высоком помосте Дьяк с дрожащей бумагой в руках Ожидает желанного гостя. На лице его - злоба и страх. И дождался. На помост высокий Разин с Фролом спокойно идет... Мирно колокол где-то далекий Православных молиться зовет. Мерно тихие катятся звуки, А народ недвижимый стоит, Кровожадный, ждет Разина муки, Час молитвы для казни забыт. Подошли; расковали Степана. Он кого-то глазами искал... Перед взором бойца-атамана Весь народ, словно лист, задрожал. Дьяк указ про "несказаны вины" Прочитал. Взял бумагу в карман. А к Степану с секирою длинной Кат пришел. Не дрогнул атаман. Кат пришел, и жесток и ужасен, Ноздри рваны, обрывки ушей, Глаз один, окровавленный красен, По сложенью - медведя сильней. Взял он за руку грозного ката И промолвил, склонясь головой: Перед смертью прими ты за брата, Поменяйся крестом ты со мной. На глазу палача одиноком Бриллиантик слезы заблистал. Человек тот о прошлом далеком, Может быть, в этот миг вспоминал. Жил и он ведь, как добрые люди, Не была его домом тюрьма, А потом уж коснулося груди Раскаленное жало клейма. А потом ему уши рубили, Рвали ноздри, ременным кнутом Чуть до смерти его не забили И заставили быть палачом. Омочив свои щеки слезами, Подал крест. Атаман ему свой. И враги поменялись крестами! - Братья! Шопот стоял надо толпой. Обнялися ужасные братья. Да, такой не бывало родни... А какие то были объятья - Задушили б медведя они. На восход помолился Атаман, полный воли и сил, И народу кругом поклонился: - Православные. В чем согрубил Все простите, виновен немало, Кат за дело Степана казнит, Верил в вас я...
В ответ прозвучало: - Мы прощаем - и Бог тя простит. Поклонился и к крашеной плахе Подошел своей смелой стопой, Разорвал белый ворот рубахи, Лег. Накрыли Степана доской. - Что ж, руби! Злобно дьяк обратился, Или дело забыл свое, кат? - Не могу! Бить родных не рядился, Мне Степан по кресту теперь брат. Не могу. И секира упала По помосту гремя и стуча. тут народ подивился немало... Дьяк другого позвал палача. Новый кат топором замахнулся. И рука откатилася прочь. Дрогнул помост. Народ ужаснулся. Хоть бы стон! Лишь глаза, словно ночь, Темным блеском кого-то искали Близ помоста, и сзади, вдали И вдруг ярко, светло засияли, Знать желанные очи нашли. Да не вынес тех мук атамана Старый друг, есаул его Фрол. Как упала рука атамана, Закричал он, испуган и зол, Закричал он неистово, смело, Казней, пытки жестокость кляня: - Государево слово и дело, Не казните, открою вам я. Вдруг глаза, непрогляднее мрака, Посмотрели на Фролку. Он стих. Крикнул Стенька: - Молчи ты, собака! И нога отлетела в тот миг. Все секира быстрее блистает, Нет ноги, и другой нет руки, Голова по помосту сверкает, тело Разина рубят в куски. Изрубили за ним есаула, На кол головы их отнесли, А в толпе, среди шума и гула, Слышно женщина плачет вдали. Знать ее-то своими глазами Атаман средь народа искал, Знать ее-то, в тот миг, как устами, Он огнем этих глаз целовал. От того умирал он счастливый, Что напомнил ему ее взор Дон далекий, родимые нивы, Волги-матушки вольный простор. И напомнил, что пожил недаром, А всего совершить хоть не мог, Так свободу широким пожаром В сердце рабском он, первый, зажег.

Волга. Дон. Москва. 1882 - 1888 гг.

Владимир Гиляровский. Стенька Разин


На главную
Комментарии
Войти
Регистрация